Неточные совпадения
Помню только, что под
конец нашего разговора он оскорбил меня
ужасным словом и вышел.
«И
ужаснее всего то, — думал он, — что теперь именно, когда подходит к
концу мое дело (он думал о проекте, который он проводил теперь), когда мне нужно всё спокойствие и все силы души, теперь на меня сваливается эта бессмысленная тревога. Но что ж делать? Я не из таких людей, которые переносят беспокойство и тревоги и не имеют силы взглянуть им в лицо».
Самолюбивый и тщеславный до мнительности, до ипохондрии; искавший во все эти два месяца хоть какой-нибудь точки, на которую мог бы опереться приличнее и выставить себя благороднее; чувствовавший, что еще новичок на избранной дороге и, пожалуй, не выдержит; с отчаяния решившийся наконец у себя дома, где был деспотом, на полную наглость, но не смевший решиться на это перед Настасьей Филипповной, сбивавшей его до последней минуты с толку и безжалостно державшей над ним верх; «нетерпеливый нищий», по выражению самой Настасьи Филипповны, о чем ему уже было донесено; поклявшийся всеми клятвами больно наверстать ей всё это впоследствии, и в то же время ребячески мечтавший иногда про себя свести
концы и примирить все противоположности, — он должен теперь испить еще эту
ужасную чашу, и, главное, в такую минуту!
Произошла
ужасная свалка, причем Морока били поленьями, топтали ногами и под
конец связали его же хлыстом и поволокли в волость, как стяг говядины.
Погода была
ужасная. Дождь лил, как из ведра, и, несмотря на это, партию высадили и повели в тюрьму, находящуюся на противоположном
конце города, версты за три от вокзала.
Через государственное устройство, в котором, как в сплетенной из прутьев корзине, все
концы так спрятаны, что нельзя найти их, ответственность в совершаемых преступлениях так скрывается от людей, что люди, совершая самые
ужасные дела, не видят своей ответственности в них.
В Омске дружеское свидание со Степаном Михайловичем. После
ужасной, бесконечной разлуки не было
конца разговорам, — он теперь занимает хорошее место, но трудно ему, бедному, бороться со злом, которого, на земле очень, очень много. Непременно просил дружески обнять тебя: он почти не переменился, та же спокойная, веселая наружность; кой-где проглядывает белый волос, но вид еще молод. Жалуется на прежние свои недуги, а я его уверяю, что он совершенно здоров. Трудится сколько может и чрезвычайно полезен.
Но вот мало-помалу наступило безразличное настроение, в какое впадают преступники после сурового приговора, он думал уже о том, что, слава богу, теперь все уже прошло, и нет этой
ужасной неизвестности, уже не нужно по целым дням ожидать, томиться, думать все об одном; теперь все ясно; нужно оставить всякие надежды на личное счастье, жить без желаний, без надежд, не мечтать, не ждать, а чтобы не было этой скуки, с которой уже так надоело нянчиться, можно заняться чужими делами, чужим счастьем, а там незаметно наступит старость, жизнь придет к
концу — и больше ничего не нужно.
Когда мы вышли из-за мыса и полетели на Разбойника, нашим глазам представилась
ужасная картина: барка Лупана быстро погружалась одним
концом в воду… Палуба отстала, из-под нее с грохотом и треском сыпался чугун, обезумевшие люди соскакивали с борта прямо в воду… Крики отчаяния тонувших людей перемешались с воем реки.
Хотя княжна Варвара Ивановна, кажется, теперь, слава богу, здорова, но эта
ужасная зима, а в
конце все же некоторое утомление от балов не могли, вероятно, не отозваться на ее здоровье.
Один только из всех героев Достоевского находит в себе достаточно силы, чтобы бесповоротно переступить черту и заявить своеволие до
конца. Это — Кириллов в «Бесах». И как же чудовищно жалко это торжество человеческого своеволия, каким
ужасным поражением выглядит победа!
Кажется, до
конца моей жизни я не забуду этой
ужасной картины, достойной кисти, увы, покойного Верещагина, как протест против страшного общечеловеческого зла — войны.
Вы увидели в этом начало рока и боитесь
конца, рисующегося вам в подавленном состоянии вашем как
ужасная неизвестность.
И чем
ужаснее будет мой
конец, чем глубже моя самоотверженность, чем мрачнее мой способ возродить его душевную жизнь, тем вернее удар, тем быстрее воскрешение его гения!"
И теперь опять он здесь, теперь, когда, видя близкий
конец своего
ужасного предприятия, он едва может перенесть тягость одной насмешки самолюбия.
Он мой — я купил его у небес и ада: я заплатил за него кровавыми слезами;
ужасными днями, в течение коих мысленно я пожирал все возможные чувства, чтоб под
конец у меня в груди не осталось ни одного кроме злобы и мщения… о! я не таков, чтобы равнодушно выпустить из рук свою добычу и уступить ее вам… подлые рабы!..»
В антракте этого
ужасного происшествия сыграли посольский прием. Из посольского двора вели Поппеля объездом, лучшими улицами, Великою, Варьскою, Красною площадью и главной улицею в городе. Все это убито народом, как подсолнечник семенами. Оставлено только место для проезда посла, его дворян и провожатых. Все окна исписаны живыми лицами, заборы унизаны головами, как в заколдованных замках людоморов, по кровлям рассыпались люди. Вся Москва с своими
концами и посадами прилила к сердцу своему.
Дальше я не могла думать. Мне казалось
ужасным это насилие над моей судьбой, моей волей… Жить в чужой семье, учиться хорошим манерам и получить воспитание у чужих людей, чтобы стать в конце-концов женой ненавистного Доурова, — о, это было уже слишком! Уж слишком несправедливо, слишком безжалостно обходилась со мной судьба…
Наконец, в
конце девятого года продолжения моей тяжбы Горб-Маявецкий объявил мне, что мое дело поступило в Санкт-Петербург (пожалуйте же, помните, что он именно сказал: в Санкт-Петербург) и что мне с ним необходимо ехать туда же. Он будет хлопотать по. делу, а я — для того, чтобы подписывать:"к сему прошению". Признаюсь, каторжная работа — писать это
ужасное слово.
Нет, я напишу до
конца. Все равно: если я и брошу перо и эту тетрадь, этот
ужасный день будет переживаться мною в тысячный раз; в тысячный раз я испытаю ужас, и мучения совести, и муки потери; в тысячный раз сцена, о которой я сейчас буду писать, пройдет перед моими глазами во всех своих подробностях, и каждая из этих подробностей ляжет на сердце новым страшным ударом. Буду продолжать и доведу до
конца.
Агишин. Но и эта мечта моя разлетается, как дым! Нет, она еще слишком идеальна; для нее обыкновенная житейская история, которую мы видим на каждом шагу, может показаться чем-то
ужасным, чудовищным; самая сладость, изящество утонченного наслаждения может ей показаться даже преступным… ей представятся фурии, эвмениды, которые будут преследовать ее до
конца жизни!..
— Эх, сударь, что этого ореха в нашей Владимирской губернии растет… Ей-богу! А вишенье? А сливы? Чего проще, кажется, огурец… Такое ему и название: огурец — огурец и есть. А возьмите здешний огурец или наш, муромский. Церемония одна, а вкус другой. Здесь какие места, сударь! Горы, болотина, рамень… А у нас-то, господи батюшко! Помирать не надо! И народ совсем особенный здесь, сударь,
ужасный народ! Потому как она, эта самая Сибирь, подошла — всему
конец. Ей-богу!..
В тот день, когда
ужасный разгром русского флота у острова Цусима приближался к
концу и когда об этом кровавом торжестве японцев проносились по Европе лишь первые, тревожные, глухие вести, — в этот самый день штабс-капитан Рыбников, живший в безыменном переулке на Песках, получил следующую телеграмму из Иркутска...
Вот он оглядел всю свою горькую жизнь. Как мог он до сих пор выносить это
ужасное бремя? Он нес его потому, что впереди все еще маячила — звездочкой в тумане — надежда. Он жив, стало быть, может, должен еще испытать лучшую долю… Теперь он стоял у
конца, и надежда угасла…
А вот когда кончу… нет, даже только когда подхожу к
концу, тут наступает, дедушка, такое
ужасное, что хочется вырвать из головы свой мозг и топтать его ногами.
Часов в десять утра мы съехались в холодную и грязную полицейскую залу и уселись за длинным столом, покрытым черным сукном и с зерцалом на одном своем
конце. Занявши свое председательское место, полицмейстер стал просматривать дело. Выражение лица его было еще
ужаснее, чем вчера.
От постоянного сумрака, ползшего в окна, ему казалось, что уже наступает
конец, и каждую минуту он ожидал чего-то
ужасного.
Марфа вздохнула свободно. Видя
ужасный мятеж народа (который, подобно бурным волнам, стремился по стогнам и беспрестанно восклицал: «Новгород — государь наш! Смерть врагам его!»), внимая грозному набату, который гремел во всех пяти
концах города (в знак объявления войны), сия величавая жена подъемлет руки к небу, и слезы текут из глаз ее. «О тень моего супруга! — тихо вещает она с умилением. — Я исполнила клятву свою! Жребий брошен: да будет, что угодно судьбе!..» Она сходит с Вадимова места.
Ипполитов (схватив его за руку и отводя в сторону). Слушайте. Это мне надоело; надо положить
конец вашим проделкам. Между вами и ею есть
ужасная тайна: вы должны открыть мне ее.
Какой
ужасный удар в
конце жизни, которую укоротит, наверное, она же.